Общество. 02 мая, 12:30
Дети войны: Таня Савичева, Анна Франк и Хельга Геббельс. Фото: соцсети
Нам нужна одна Победа

Дети войны: Таня Савичева, Анна Франк и Хельга Геббельс

Три девочки, почти ровесницы: русская, еврейка и немка - стали жертвами войны

2 мая, YakutiaMedia. Это не сравнение. Это сопоставление. Три девочки, почти ровесницы, стали жертвами войны. Они были разной национальности: русская, еврейка и немка. Если две из них подлежали уничтожению по замыслу фашистов, то третья, дочь немецкого бонзы, погибла по вине своих родителей. Война не делит своих жертв на статусы и национальности. Об этом в материале ИА YakutiaMedia.

ТАНЯ САВИЧЕВА

Таня Савичева — 14 лет. Она была младшим ребенком в семье. У нее было два брата — Миша и Лека; две сестры — Женя и Нина.

Мама — Мария Игнатьевна (урожденная Федорова), отец — Николай Радионович. Отец Тани в 1910 году открыл с братьями свою пекарню на Васильевском острове "Трудовая Артель братьев Савичевых".

В 30-е годы семейное предприятие было конфисковано "на правое дело партии", а семья выслана из Ленинграда на "101-й километр". Только через несколько лет Савичевы смогли вернуться в город, однако, оставаясь в статусе "лишенцев", они не могли получить высшее образование и вступить в комсомол. Отец тяжело заболел и умер в 1935 году (в возрасте 52 лет).

Когда началась война, Тане было 11 лет. Савичевы (мама, братья Лека и Миша, сестра Нина) жили в доме на Васильевском острове. Этажем выше в этом же доме жили братья отца: дядя Вася и дядя Лёша.

Старшая сестра Женя вышла замуж и жила отдельно.

Из рассказа сестры Нины: "Таня была золотая девочка. Любознательная, с легким, ровным характером. Очень хорошо умела слушать. Мы ей все рассказывали — о работе, о спорте, о друзьях."

Самый тяжелый период блокады пришелся на зиму 1941 года. Людей убивали голод и морозы.

Первой из семьи Савичевых умерла Женя (в возрасте 32 лет). На похоронах мама сказала печальную фразу, которая оказалась пророческой "Вот мы тебя хороним, Женечка. А кто и как нас хоронить будет?"

"Женя умерла 28 декабря в 12 час утра 1941 г." — запись в дневнике Тани, страничка на букву "Ж".

Бабушка Тани отказалась от госпитализации, зная о переполненности ленинградских больниц. "Я и в соседней комнате полежу" — сказала она. Бабушка умерла зимой 1942 года (в возрасте 72 лет).

"Бабушка умерла 25 января в 3ч дня 1942 г". — запись в дневнике на букву "Б".

Танин брат Лёка работал на Адмиралтейском заводе. Часто приходилось работать без перерыва две смены подряд — сутки. В книге завода о нем записано: "Леонид Савичев работал очень старательно, ни разу не опоздал на смену, хотя был истощён. Но однажды он на завод не пришел. А через два дня в цех сообщили, что Савичев умер..." Он умер в возрасте 24 лет.

"Лёка умер 17 марта в 5 час утра" — записала Таня.

Дядя Вася (56 лет) и дядя Лёша (71 год) умерли весной 1942 года. Они пережили суровую зиму, но истощение повлекло смертельные болезни.

"Дядя Вася умер 13 апреля в 2ч ночи".

"Дядя Лёша 10 мая в 4ч дня".

Весной открылись школы, занятия в которых зимой были отменены. Но Таня к учебе не вернулась, ухаживала за больной мамой, которая умерла в мае 1942 года в возрасте 53 лет.

"Мама в 13 мая в 7.30 час утра 1942 г". — запись на листке с буквой "М".

Вера, подруга Тани, рассказывала "Таня постучала к нам утром. Сказала, что только что умерла её мама, и она осталась совсем одна. Просила помочь отвезти тело. Она плакала и выглядела совсем больной."

Мама Веры помогла с "похоронами", как она описала: "Таня пойти с нами не могла — была совсем слаба. Помню, тележка на брусчатке подпрыгивала, особенно когда шли по Малому проспекту. Завёрнутое в одеяло тело клонилось набок, и я его поддерживала. За мостом через Смоленку находился огромный ангар. Туда свозили трупы со всего Васильевского острова. Мы занесли туда тело и оставили. Помню, там была гора трупов. Когда туда вошли, раздался жуткий стон. Это из горла кого-то из мертвых выходил воздух… Мне стало очень страшно."

Таня не знала, что сестра Нина и брат Миша живы.

Завод, где работала Нина, был срочно эвакуирован, написать родным Нина не могла, письма в блокадный Ленинград не ходили.

Мишу считали погибшим, когда узнали, что его отряд попал в окружение фашистов под Псковом.

Таня была эвакуирована из Ленинграда в 1942 году в Нижегородскую область (поселок Шатки). За годы блокады она сильно ослабла, туберкулез оказался неизлечим.

Таня Савичева умерла через два года после эвакуации в 1944 году в возрасте 14 лет.

АННА ФРАНК

Анна Франк — 16 лет. Еврейская девочка голландского происхождения. Свой дневник она назвала Китти и прилежно документировала свою жизнь и жизнь своей семьи в течение трех лет, пока всех евреев, прятавшихся в убежище, не схватили по доносу и не отправили в концлагерь.

Она описывала бытовые подробности сосуществования людей, запертых в тесном пространстве и поневоле ставших соседями по тесной коммуналке, сетовала на однообразие рациона и на то, как надоел клубничный джем (фирма их подкармливала — время было голодное, и еда была существенной проблемой), писала талантливо и живо, недаром она хотела стать журналисткой. Почти каждая девочка-подросток могла бы узнать в этом образе себя — и свой молодежный бунт против матери, и свои мечты о прекрасном будущем, которого в случае Анны так и не наступило.

Погибли все — мать, сестра, друзья, выжил только отец, Отто Франк.

Он и опубликовал дневник дочери после войны.

Отрывки из ее дневника (последние записи):

"Четверг, 25 мая 1944 г.

Милая Китти!

Каждый день что‑нибудь случается! Сегодня утром арестовали нашего славного зеленщика — он прятал у себя в доме двух евреев. Для нас это тяжелый удар, и не только потому, что эти евреи стоят на краю гибели: нам страшно за этого бедного человека.

Весь мир сошел с ума. Порядочных людей отправляют в концлагеря, в тюрьмы, в одиночки, а над старыми и молодыми, над богатыми и бедными измываются подонки. Одни попадаются на том, что покупали на черном рынке, другие — на том, что скрывали евреев или подпольщиков. Никто не знает, что его ждет завтра. И для нас арест зеленщика — тяжелая потеря. Наши девушки не могут, да и не должны сами таскать картошку, и нам остается только одно — есть поменьше. Как нам это удается — я тебе напишу, во всяком случае — удовольствие слабое. Мама говорит, что по утрам никакого завтрака не будет, за обедом — хлеб и каша, вечером — жареная картошка, иногда — раза два в неделю салат или немного овощей и больше ничего. Значит, придется поголодать, но все не так страшно, как если бы нас обнаружили.

Анна.

Пятница, 21 июля 1944 г.

Милая Китти!

Опять проснулась надежда, опять наконец все хорошо! Да еще как хорошо! Невероятное известие! На Гитлера совершено покушение, и не каким‑нибудь "еврейским коммунистом" или "английским капиталистом", нет, это сделал генерал благородных немецких кровей, граф, да к тому же и молодой! "Небесное провидение" спасло фюреру жизнь, и, к сожалению, он отделался царапинами и пустячными ожогами. Убито несколько офицеров и генералов из его свиты, другие ранены. Виновник расстрелян. Вот доказательство, что многие генералы и офицеры сыты войной по горло и с наслаждением отправили бы Гитлера в тартарары.

....

Вторник, 1 августа 1944 г.

Милая Китти!

"Клубок противоречий"! Это последняя фраза последнего письма, и с нее начинаю сегодня. "Клубок противоречий" — ты можешь объяснить мне, что это значит? Что значит "противоречие"? Как многие другие слова, и это слово имеет двойной смысл: противоречие кому‑нибудь и противоречие внутреннее?

Первый смысл обычно означает: "не признавать мнения других людей, считать, что ты лучше всех все знаешь, всегда оставлять за собой последнее слово", — в общем, все те неприятные качества, которые приписывают мне. А второе никому не известно, это — личная тайна.

Однажды я тебе рассказывала, что у меня, в сущности, не одна душа, а две. В одной таится моя необузданная веселость, ироническое отношение ко всему, жизнерадостность и главное мое свойство — ко всему относиться легко. Под этим я понимаю вот что: не придавать значения флирту, поцелую, объятию, двусмысленной шутке. И эта душа во мне всегда наготове, она вытесняет другую, более прекрасную, чистую и глубокую. Но ту, хорошую сторону Анны никто не знает, потому так мало людей меня терпит.

Да, конечно, я веселый клоун на один вечер, а потом целый месяц никому не нужна. Совсем как для серьезных людей любовный фильм: просто развлечение, отдых на часок, то, что сразу забываешь, ни хорошее, ни плохое. Мне немного неприятно рассказывать тебе это, но почему не сказать, раз это правда? Моя легкомысленная, поверхностная душа всегда одолевает ту, глубокую, побеждает ее. Ты не представляешь себе, как часто я пыталась отодвинуть, парализовать, скрыть эту Анну, которая в конце концов составляет только половину того, что зовется Анной, но ничего не выходит, и я знаю почему.

Я боюсь, что все, кто меня знает такой, какой я всегда бываю, вдруг обнаружат, что у меня есть и другая сторона, гораздо лучше, гораздо добрее. Я боюсь, что надо мной станут насмехаться, назовут меня смешной и сентиментальной, не примут меня всерьез. Я привыкла, что ко мне относятся несерьезно, но к этому привыкла только "легкая" Анна, она может это вынести, а другая, "серьезная", слишком для этого слаба. И если я когда‑нибудь насильно вытаскиваю "хорошую" Анну на сцену, она съеживается, как растение "не‑тронь‑меня", и как только ей надо заговорить, она выпускает вместо себя Анну номер один и исчезает, прежде чем я успеваю опомниться.

И выходит, что та, "милая" Анна никогда не появляется на людях, но когда я одна, она главенствует. Я точно знаю, какой мне хочется быть, какая я есть... в душе, но, к сожалению, я такая только для себя самой. И, может быть — нет, даже наверняка, — это причина, почему я считаю, что я по натуре глубокая и скрытная, а другие — что я общительная и поверхностная. Внутри мне всегда указывает путь та, "чистая" и "хорошая" Анна, а внешне я просто веселая козочка‑попрыгунья.

И, как я уже говорила, я все чувствую не так, как говорю другим, поэтому обо мне и создалось мнение, что я бегаю за мальчишками, флиртую, всюду сую свой нос, зачитываюсь романами. И "веселая" Анна над этим смеется, дерзит, равнодушно пожимает плечами, делает вид, что ее это вовсе не касается. Но — увы! Та, другая, "тихая" Анна думает совсем иначе. И так как я с тобой абсолютно честна, то признаюсь: мне очень жаль, что я прилагаю неимоверные усилия, чтобы изменить себя, стать другой, но каждый раз мне приходится бороться с тем, что сильнее меня.

И все во мне плачет: "Видишь, вот что вышло: у тебя дурная репутация, вокруг — насмешливые или огорченные лица, людям ты несимпатична — а все из‑за того, что ты не слушаешь советов своего лучшего "я". Ах, я бы и слушалась, но ничего не выходит: стоит мне стать серьезной и тихой, как все думают, что это притворство, и мне приходится спасаться шуткой. Я уж не говорю о своей семье, они сразу начинают подозревать, что я заболела, дают пилюли от головной боли, от нервов, щупают пульс и лоб — уж нет ли у меня жара, спрашивают, действовал ли желудок, а потом порицают меня за плохое настроение. И я не выдерживаю, я начинаю по настоящему капризничать, потом мне становится грустно, и наконец я выворачиваю сердце наизнанку, плохим наружу, а хорошим внутрь, и начинаю искать средства — стать такой, как мне хотелось бы, какой я могла бы стать, если бы... да, если бы не было на свете других людей...

Анна."

На этом дневник Анны обрывается.

4 августа "зеленая полиция" напала на "убежище", арестовала всех, кто там скрывался, вместе с Кралером и Коопхойсом, и увезла в немецкие и голландские концлагеря.

Гестапо разгромило "убежище". Среди старых книг, журналов и газет, брошенных как попало, Мип и Элли нашли дневник Анны. Кроме нескольких страниц дневник был напечатан полностью.

Из всех скрывавшихся вернулся только отец Анны.

Анна умерла в марте 1945 года в концлагере Берген‑Бельзен, за два месяца до освобождения Голландии.

ХЕЛЬГА ГЕББЕЛЬС

Хельга Геббельс — 13 лет. Старшая дочь из 6 детей Йозефа и Магды Геббельс.

Она была любимицей Гитлера.

Письмо Хельги Геббельс Генриху Лею*

Мой дорогой Генрих! (…) Мы сегодня днем переехали в бомбоубежище; оно устроено почти под самой рейхсканцелярией. Тут очень светло, но так тесно, что некуда пойти; можно только спуститься еще ниже, где теперь кабинет папы и сидят телефонисты. Берлин очень сильно бомбят и обстреливают из пушек, и мама сказала, что тут безопасно, и мы сможем подождать, пока что-то решится. Папа мне сказал, чтобы я была готова помочь маме быстро собрать маленьких, потому что мы, может быть, улетим на юг.

(…) Приходила Блонди. Она привела щенка и стала его прятать. Блонди ведет себя странно, и я ее решила отвести вниз.. Папа не велел туда ходить без разрешения. А я, решившая быть послушной…, я пошла. Я хотела только отвести Блонди фрейлейн Браун, но вспомнила, что она очень ее не любит. И я села с Блонди в одной комнатке и стала ждать. Блонди на всех рычала, кто заходил, и вела себя очень странно. За ней пришел герр Гитлер, она только с ним пошла. Герр Гитлер мне сказал, что я могу ходить здесь повсюду, где мне хочется. Я не просила; он сам мне разрешил. Может быть, я этим воспользуюсь.

(…)Сегодня по Вильгельмштрассе прошли русские танки. Все об этом только и говорят. Еще говорят, что президент Геринг изменил фюреру, и его за это уволили с поста.

Мои сестрички и брат ведут себя хорошо и меня слушаются. Папа велел разучить с ними две песни Шуберта. Я пела им твою любимую; они повторяли, на слух. Еще я стала им читать на память из "Фауста"; они слушали внимательно, с серьезными лицами. (…) Мы стали загадывать, кто и о чем бы попросил Мефистофеля! Я и сама стала загадывать, а потом опомнилась. Я им объяснила, кто такой Мефистофель и что не нужно ни о чем просить, даже если он вдруг сюда явится. И я решила с ними помолиться, как учила бабушка. Когда мы стали молиться, к нам зашел папа. Он ничего не сказал, только стоял молча и слушал. (…) Я раньше не понимала, почему люди вдруг молятся, если не верят в бога. Я не верю; в этом я тверда. Но я молилась, как бабушка, которая тоже тверда — в вере. (…) Я не верю в бога, но, получается, подозреваю, что есть дьявол? (…) Ты подумай над этим, хорошо? Ты как-то все умеешь соединить или распутать. Ты мне говорил, что нужно изучать логику. Я буду изучать, я вообще решила, что когда мы вернемся домой, я попрошу папу дать мне те книги, о которых ты мне писал. Я их возьму с собой, когда мы уедем на юг. (…) Я вижу все меньше знакомых мне людей. Они прощаются с папой и мамой так, точно уходят на час или на два. Но они больше не возвращаются. (…) Герр Гитлер обещал, что скоро мы вернемся домой, потому что с юго-запада начался прорыв большой армии и танков.

(…) Я сегодня три раза спускалась вниз, и я видела министра фон Риббентропа. Я слышала, что он говорил герру Гитлеру и папе: он не хотел уходить, просил его оставить. Папа его убеждал, а герр Гитлер сказал, что от дипломатов теперь нет пользы, что если министр хочет, пусть возьмет автомат — это лучшая дипломатия. Когда фон Риббентроп уходил, у него текли слезы.

Если бы мне с тобой поговорить хоть минутку! Мы бы придумали что-нибудь. Ты бы придумал! Я точно знаю, ты бы придумал, как убедить папу и маму отослать маленьких, хотя бы к бабушке. Как мне их убедить?! Я не знаю.

(…) Сегодня герр Гитлер очень сильно кричал на кого-то, а когда я спросила — на кого, папа накричал на меня. Мама плачет, но ничего не говорит. Что-то случилось. (…) Я видела генерала Грейма и его жену Ханну: они прилетели на самолете с юга. Значит, можно и улететь отсюда? Если самолет маленький, можно посадить только малышей, даже без Гельмута. (…) Генрих, я только сейчас стала чувствовать, как я их люблю — Гельмута и сестренок! Они немножко подрастут, и ты увидишь, какие они! Они могут быть настоящими друзьями, хоть еще и такие маленькие!

(…) Генрих, я видела твоего папу!!! Он здесь, он с нами!!! Я тебе сейчас все расскажу! Он сейчас спит. Он очень устал. Он прилетел на каком-то смешном самолете и сказал, что сел "на голову русским". Сначала его никто не узнал, потому, что он был с бородой, усами и в парике, и в форме фельдфебеля. Его узнала только Блонди; она поставила ему на грудь лапы и виляла хвостом. Это мне рассказала мама. Я побежала к нему, и он — ты только подумай — он хотел меня взять на руки, как раньше!!! Мы так смеялись, хохотали! Он сказал, что я тут вытянулась, как росток без света.

(…) Мама сказала, чтобы я закончила письмо, потому что его можно передать. Я не знаю, как закончить: я еще ничего тебе не сказала.

Генрих, я … (эти два слова тщательно зачеркнуты).

(…) Сегодня почти час не обстреливали. Мы выходили в сад. Мама говорила с твоим папой, потом у нее заболело сердце, и она присела отдохнуть. Твой папа нашел для меня крокус. Я его спросила, что с нами будет. Он сказал, что хочет нас отсюда забрать. Но ему нужен другой самолет; он его раздобудет и прилетит за нами и за мамой. "Если не прилечу, значит, меня сбили. Тогда выйдете под землей. Вас выведет сахиб". Я видела, как мама кивнула ему. У нее было светлое лицо. Он сказал мне, чтобы я не боялась.

Я спросила его, что будет потом: с моим папой, с твоим дядей Рудольфом, вообще, с немцами, и что будет с ним, если его возьмут в плен? Он ответил, что таких игроков, которые не справились, выводят из команды. Но команда продолжит игру, чтобы я это твердо помнила. (…) Твой папа взял нас обеих за руки и сказал, чтобы мы не ссорились, потому что в Германии наступает время женщин, и что женщин победить нельзя.

Сегодня 28-е. Нас вывезут через два дня. Или мы уйдем. Я сказала об этом маленьким. Они сразу стали собирать игрушки. Им плохо здесь! Они долго не выдержат.

(…) Мне удалось прийти к твоему отцу на минутку вниз и спросить: нужно ли мне сказать тебе в письме что-то такое, что говорят, когда знают, что больше не встретятся? Он сказал: "На всякий случай скажи. Ты уже выросла, понимаешь, что ни фюрер, ни твой отец, ни я — никто из нас уже не может отвечать за свои слова, как прежде. Это уже не в нашей власти". Он меня поцеловал. Я все поняла.

Я на всякий случай с тобой попрощаюсь. Сейчас мне нужно отдать письмо. Потом пойду наверх, к маленьким. Я им ничего не скажу. Раньше мы были мы, а теперь, с этой минуты есть они и я.

(…) Генрих, ты помнишь, как мы с тобой убежали в нашем саду, в Рейхольсгрюне и прятались целую ночь… Помнишь, что я тогда сделала и как тебе это не понравилось? А если бы я это сделала теперь? Ты тогда сказал, что целуются одни девчонки… А теперь? Можно я представлю себе, что опять это сделала? Я не знаю, что ты ответишь.., но я уже … представила. (…) Я слабая… Но у меня есть Гете…

Генрих… Генрих…

Твоя Хельга Геббельс.

Смерть Хельги Геббельс:

Перед вторым заседанием американский журналист Герберт Линц нанес Кунцу визит и показал ему копии допросов от мая 1945 года, на которых Кунц признался следователям СМЕРШа, что лично сделал детям Геббельсов усыпляющие уколы морфия, а затем присутствовал при том, как Магда Геббельс своими руками давала своим детям яд. "Таким образом, если я попрошу моих русских друзей представить подлинники ваших признаний от 1945 года, вы станете не свидетелем, а соучастником преступления, убийства детей", — сказал журналист Кунцу. — А если хотите, чтобы этого не случилось, расскажите правду мне". Он показал Кунцу еще один документ — протокол осмотра советскими врачами тел детей Геббельсов. В протоколе говорилось, что на лице старшей, Хельги, имеются следы физического насилия. И Кунц сделал последнее признание:

Кунц: После того, как тела Геббельсов подожгли, бункер стал наполняться удушающим смрадом, началась паника… Произошло страшное... После смерти моих девочек во время бомбежки в 45-м это было самое страшное, что я видел в жизни. Она... Хельга... очнулась.. ..Хельга проснулась и встала …Ей сказали о смерти родителей. Но она не поверила. Ей показали и якобы умерших сестер и брата, но она снова не поверила. Она стала их трясти и почти разбудила Гельмута. Все дети действительно были еще живы.Но в бункере никому уже было не до детей! .Доктор Штумпфеггер сказал мне, что Борман велел не оставлять Хельгу в живых. Эта рано повзрослевшая девочка — слишком опасный свидетель.Мы оба предложили Борману взять детей с собой и использовать их для создания образа бегущей от обстрелов многодетной семьи, но Борман приказал не молоть вздор. По его мнению, волю родителей должно было выполнить! "Я пытался помешать. Но Штумпфеггер ударил меня, а затем нанес и Хельге удар по лицу, затем вложил ей в рот капсулу с ядом и сжал челюсти. Потом засунул в рот по капсуле всем остальным детям".

Этим трем девочкам не повезло. Они жили в не то время. И погибли в одной войне.

ССЫЛКА ПО ТЕМЕ:

Иван Кульбертинов – якутский снайпер, которого немцы прозвали "сибирской совой"

© 2005—2017 Медиахолдинг PrimaMedia